Он был и именем, и духом Серафим, В пустынной тишине весь Богу посвященный, Ему всегда служил, и Бог всегда был с ним, Внимая всем его моленьям вдохновенным. И что за чудный дар в его душе витал! Каких небесных тайн он не был созерцатель, Завета вечного земным истолкователь! Как много дивного избранным он вещал! Куда бы светлый взор он только ни вперял — Везде туманное пред ним разоблачалось, Преступник скрытый вдруг себя пред ним являл, Судьба грядущего всецело рисовалась; В часы мольбы к нему с лазурной высоты Небесные друзья невидимо слетали И, чуждые земной житейской суеты, Его беседою о небе услаждали. Он сам, казалось, жил, чтоб только погостить: В делах его являлось что-то неземное, Напрасно клевета хотела омрачить — В нем жизнь была чиста, как небо голубое, От подвигов устав, преклоншись на колени, С молитвой на устах, быв смертным, умер он. Но что же смерть его? — Вид смертный только сени.